shemberlen (shemberlen) wrote,
shemberlen
shemberlen

Вот, что нам русским готовит хазарин Хлопонин!


(Оконьчание)

Казахское руководство с радостью помогало вайнахам уби­раться из республики. Они потоками хлынули на свою родину и с криками: «Нам Хрущев разрешил!» стали вышвыривать из домов русские, осетинские и аварские семьи. Начались кровавые столк­новения, которые продолжаются по сей день.

У любого решения власти всегда имеются два результата — на короткое время и на дальнюю перспективу. Иногда они совпа­дают, но чаще всего — нет.

Совпадают и работают на благо страны в долговременном плане, когда эти решения правителей опираются на государст­венную мудрость и провидение, когда у отдающих команды одна цель— служить интересам народа. Это и характеризует таких правителей как Стратегов с большой буквы, а их странам обес­печивает подъем. Слова громковатые, но без них-то не обойтись. Измерять эти позитивные решения можно коэффициентом подъ­емной силы. Чем основательнее и стабильнее успехи, тем выше коэффициент.

Не совпадают, да и просто не выдерживают проверку вре­менем решения популистов и близоруких политиков, считающих себя Пупом Земли. А уж тем более тех, кем движет месть и другие корыстные мотивы: свои или отдельных групп. Отрукоплескала на первых порах какая-то часть общества громким вздрыгам вла­сти, но проходят годы, и разрушительные последствия эмоцио­нальных телодвижений этой власти становятся очевидны всем. Давно замечено: если вокруг какой-то затеи властей много пиара, значит надо ждать больших разрушительных последствий.

Такие разрушительные решения власти измеряют мощно­стью тротилового эквивалента.

Я уже сравнивал некоторые решения лидеров СССР и России по их разрушительной силе с колоссальными взрывами. Но при­бегать к этим сравнениям придется еще и еще.

У Никиты Хрущева свое место в истории — с его позитивны­ми мерами по части оздоровления общества. Но, выражаясь язы­ком Ельцина, он навертел достаточно загогулин, заложив всюду мины замедленного действия. Два его решения, принятые только из вредности, только из мести Сталину по величине тротилового эквивалента считаю наиболее значительными. Эти решения — по Северному Кавказу и Китаю. Коснусь того и другого.

Приход к власти Мао в Китае стал в те годы подарком судь­бы для СССР. Восточная страна без всяких раздумий заняла анти­американские позиции, и Советский Союз получил надежного со­юзника с неисчислимыми людскими ресурсами. У Соединенных Штатов с их планами нападения на СССР возникли большие про­блемы.

Наши войска не могли участвовать открыто в Корейской гра­жданской войне — иначе США с союзничками из Западной Евро­пы имели бы право атаковать Советский Союз как агрессора по мандату ООН. (Воевали только летчики под вымышленными фа­милиями типа Ким Ир Сен и с категорическим запретом попа­дать в плен). Но американцы, выручая своего подручного Ли Сын Мана, полезли туда сами, вытеснили, разгромили войска север­ных корейцев, прижав их к границе с СССР. Там, рядом с Владиво­стоком США собирались расположить свою крупную военно-мор­скую базу.

Миллионы китайских добровольцев не дали этим планам осу­ществиться. Мы обеспечили китайцев оружием, и они со свистом погнали американцев на юг. При этом, по подсчетам КНР, сами по­теряли убитыми миллион человек.

Сталин очень дорожил братскими отношениями со страной Мао— прочный союз двух великих держав гарантировал безо­пасность. Вождь мыслил стратегически: подписывая с Мао Цзэдуном в феврале 1950 года договор о взаимопомощи, он не поддал­ся на уговоры своего окружения и все-таки включил в документ обязательство СССР отказаться от посягательств на Маньчжурию и вернуть Китаю в двухлетний срок Порт-Артур. Кроме того, мы предоставляли Китаю заем в 300 миллионов долларов. (И это при нашей послевоенной бедности!)

Надо было показать соседнему братскому народу, что народ СССР дружит с ним не ради присвоения территорий, не мелочит­ся и готов поделиться последними средствами. Не зря после это­го пошли предложения из Китая объединиться с Советским Сою­зом в одну страну. Чего делать, конечно, не следовало. И сдела­но не было.

Нам преподносили историки, что отношения с Китаем испор­тились у СССР после критики Хрущевым Сталина на 20-м съезде КПСС. Но китайцы не такие уж недоумки, чтобы из-за персональ­ных разборок в соседней стране нарушать только что созданный геополитический баланс.

Первый ощутимый удар по дружбе сразу же после своего прихода к власти Хрущев нанес требованием к китайцам заплатить за поставленное им оружие в Корейской войне. Диктатор, дескать, разбрасывался добром, а Никите Сергеевичу приходится его собирать. Хрущев мыслил уже другими масштабами — мельче и жиже. Китайская элита была просто шокирована: ее страна по­теряла миллион человек, отстаивая интересы СССР, в ответ— ци­ничное жлобство.

Сталин, прежде чем принять Мао Цзэдуна, неделями вы­держивал его на госдачах. По себе знал, что восточного челове­ка нельзя баловать почестями: они кружат голову— зазнается. И Мао не дергался, понимал — это Сталин!

Но когда Никита Сергеевич по простоте душевной попытал­ся играть с Кормчим в ту же игру, китайский вождь по восточно­му оскорбился. Считал: куда конь с копытом, туда — ни-ни раку с клешней. К тому же среди лидеров международного коммунисти­ческого движения упорно полз слух, что Сталина отравили и сде­лали это люди из его ближайшего окружения. А китайцы в таких случаях всегда искали виновного среди тех, кому это выгодно, кто занял место ушедшего.

Трещина между нашими странами расползалась. А Никита Сергеевич только подливал масло в огонь. В своей грубой манере он выдвинул ультиматум: помощь Китаю Советский Союз по ста­линскому договору оказывать будет, если председатель Мао со­гласится выполнять наши условия. Какие? Они разные и друг дру­гу противоречили.

Но одно выделялось.

Мао обязан строить структуру своего многонационального государства на ленинских принципах (чувствуете, как пахнут хру­щевским ботинком с «кузькиной мамой» поступки предводителей олигархической современной России по отношению к Белорус­сии. Только там «ленинские», а у наших политплейбоев «ельцин­ские заветы»). Ленинские принципы — это создание националь­ных республик с предоставлением им права на самоопределе­ние, вплоть до отделения. Так большевики построили СССР, по этому же лекалу сшил Тито СФРЮ (Социалистическую Федератив­ную Республику Югославию).

Но Мао был мудрее наших большевиков: не стал своими ру­ками вить гнезда сепаратизма, а образовал 9 автономных районов и 50 национальных округов. Все они при унитарной форме прав­ления равны перед единым законом и подчинены одному центру власти. Это позволяет Китаю сохранять многонациональное госу­дарство, наращивать потенциал, а мы кукуем на обломках своей страны. И по СФРЮ мир давно справил поминки.

Шаг за шагом Хрущев доводил отношения с братской стра­ной до разрыва, до военного противостояния. В одночасье мы превратились из друзей во врагов.

В те годы я нес армейскую службу на Дальнем Востоке, и все наши части перебрасывали к границе строить ДОСы — долговре­менные оборонительные сооружения. Укрепленные туннели с ок­нами амбразур в китайскую сторону протянулись на сотни кило­метров. Миллионы кубометров бетона и миллионы тонн стали было закопано в землю. Эшелонами везли новое вооружение в Туркестанский, Среднеазиатский, а особенно в Дальневосточный и Забайкальский военные округа, на Тихоокеанский флот, удваи­вались силы Дивизии речных кораблей на Амуре и Уссури. Была даже создана Ставка военного командования на Дальнем Востоке для общего руководства войсками.

Американцы рукоплескали Никите Сергеевичу. И вдруг он в такой обстановке, с голым тылом, как зад у макаки, полез с раке­тами на Кубу. По планете ударило током Карибского кризиса — мы тогда проиграли. А не наломай кремлевская власть во главе с Хрущевым таких дров с Китаем, не оттолкни его от себя — и мож­но было спокойно ставить наши ракеты хоть во Флориде. Расчет­ливые жизнелюбы — американцы, прикинув соотношения сил, тихо утерлись бы, не поднимая большого шума.

Да и мир, возможно, был бы сегодня другим — без Единого Идола в Вашингтоне, перед которым должен поклоняться и вста­вать на колени весь Земной шар. Правда Россия в таком случае могла лишиться счастья лицезреть Восьмое чудо света — Питер­ских При Власти, которые по маковку погружены в чистоган и у кого под носом продают безнаказанно рабочие поселки вместе с людьми, а жулики-генералы поставляют в свои же воздушно-де­сантные части хлам под видом парашютов на сотни миллионов рублей. Когда доведенный до отчаяния русский народ предлага­ет погрузить на самолеты питерскую власть вместе с ее назначен­цами — олигархами и сбросить без парашютов, мне такой шаг ка­жется экстремистским. Надо обязательно с парашютами, но имен­но — с этими.

Может быть, Хрущев перечеркнул сталинскую идею созда­ния Чечено-Ингушской АО в Казахстане отчасти потому, что вра­ждебным становился Китай? А на его границах полумиллионное население вайнахов легко могло превратиться в пятую колонну Поднебесья— со всеми вытекающими последствиями? Но Ки­тай — не Турция, у него на все случаи жизни своих штыков пре­достаточно.

Так или иначе, а вайнахи вернулись на Северный Кавказ. Вер­нулись не как отбывавшие справедливое наказание за десятиле­тия грабежей, убийств, предательства Родины, пособничество ее врагам. Вернулись, с подачи Хрущева, как незаконно репресси­рованные центральной властью, как обиженные русским наро­дом. Как жертвы, которым государство должно компенсировать их страдания в денежном эквиваленте.

Само решение о возвращении вайнахов — на первый взгляд, благоразумное — на самом деле было чисто популистским ша­гом, пропагандистской акцией для поднятия авторитета Никиты Сергеевича в глазах либералов. Власть поставила крест на инте­ресах десятков тысяч русских, аварских, осетинских, лакских се­мей, которые в 1944 году по ее же призыву переехали в Чечено-Ингушетию на постоянное место жительства. Но теперь были вы­нуждены уматывать в спешном порядке. А что в перспективе?

Россия сама обрекла себя на вечную головную боль, вновь превращая вайнахскую территорию в очаг нестабильности, в бикфордов шнур. Эмиссары Турции и стран Ближнего Востока, под­стрекаемые США, будут пытаться с помощью этого шнура запа­лить весь Кавказ, чтобы получить контроль над бассейном Кас­пийского моря. А точнее — над его природными ресурсами.

Подозреваю, что в такой трактовке проблемы кто-то может учуять запашок великодержавного шовинизма. Мол, а как же пра­ва многострадального вайнахского племени? В том-то и дело, что создание их автономной области было, на мой взгляд, в интере­сах и самих чеченцев и ингушей.

Быть постоянно в эпицентре геополитических схлесток дер­жав за важный регион для них оказалось непосильной ношей. И для других рядом с ними — тоже. Русскоговорящее населе­ние Чечено-Ингушской АССР— русские, украинцы, белорусы, евреи— составляло в 1989 году 326,5 тысячи человек. А по пе­реписи 2002 года — осталось 48 тысяч, на 278,5 тысячи меньше. Где они — убиты, бежали от произвола с котомками за плечами? Власть не дает ответа.

Да и самих вайнахов погибло в девяностые годы около 40 тысяч человек. Давно начался их Исход из Чечни. По некоторым данным, республику уже покинуло около 600 тысяч вайнахов — многие переехали жить в другие города России, подальше от Се­верного Кавказа. А многие вернулись в ставшие им родными Ка­захстан и Киргизию. Там сейчас такие большие диаспоры, что впо­ру создавать автономную область.

А кто остался в Чечне? Те, кому не по карману переезды и две внушительные по численности группы мужчин. Одна из них бегает с автоматами по горам, называясь боевиками, а другая гоняет­ся за ними с удостоверениями властных структур. Потом они меняются местами.

А русские регионы снабжают их всем, что необходимо для жизни — прежде всего продуктами питания. Ну и деньгами, разу­меется. Чтобы бегали веселее.

Почему-то считается, что антирусская вакханалия в Чечне на­чалась с приходом Дудаева. Нет, Дудаев и поднялся-то как раз на этой волне. Получив индульгенцию от хрущевской команды, гор­цы принялись за свое и стали выстраивать жизнь по антигуман­ным нормам адатов, от которых их отучил Казахстан. Антирусская пропаганда давно велась в Чечено-Ингушской АССР на официаль­ном уровне.

Я многократно бывал в этой республике и наблюдал, как сами чиновники упорно поднимали градус ненависти вайнахов ко всем инородцам.

Жил там в 70-е годы мой хороший знакомый ингуш Осман Гадаборшев — заведовал отделом в республиканской газете «Гроз­ненский рабочий». Как-то писал он дома статью, а дочка, ученица третьего класса, готовясь к урокам, читала «Родную речь» на на­хском языке.

— Папа, — спросила она, — а зачем надо убивать русских?

— С чего ты это взяла? — возмутился отец. — Что за гадость у тебя в голове?

— В «Родной речи» написано, — ответила дочка и вслух про­читала: русские — свиньи, они наши враги. Когда ты вырастешь, научись убивать их при всяком удобном случае.

Гадаборшев не читал учебники на родном языке, а тут взял, полистал — и схватился за голову. Сплошные антирусские сентен­ции. Москва не контролировала издания на национальных язы­ках, чем и пользовались башибузуки от просвещения.

Как правоверный коммунист Гадаборшев пошел с запиской в Чечено-Ингушский обком КПСС, где тогда, кстати, не последнюю должность занимал Доку Завгаев — будущий глава республики. Но обком не отреагировал на записку. И Осман направил письмо в ЦК КПСС.

Поднялся шум. В обкоме вослед Гадаборшеву зло бросали: «Стукач!» А однажды он поздно вечером возвращался с работы домой и как только открыл калитку, ему выстрелили в спину из пистолета. Метили в сердце, но чуть занизили — пробили легкое.

Его едва вытянули с того света. Отдел пропаганды ЦК при­строил Османа в «Правду» (где тогда работал и я) — корреспондентом по Вологодской области. Подальше от Кавказа! Мы — его коллеги ездили в Вологду, чтобы помочь южному человеку осво­иться в северных краях.

В 80- е годы чечено-ингушский официоз усилил героизацию личности абрека Зелимхана Гушмазукаева. Колхоз имени Зелим­хана, улицы имени Зелимхана, фильмы и книги о нем— что-то вроде «Жития святого Зелимхана». Молодежь должна была ему подражать и следовать примеру героя.

Как гимн, звучала по утрам кантата Гешаева:

Когда над горами сгущался туман И был камнепад небывалый, В Харачое родился абрек Зелимхан, Гроза всей России немалой...

А чем он прославился, шастая по Кавказу еще в царское вре­мя? Вот некоторые его подвиги: застрелил начальника Грознен­ского округа Добровольского и начальника Веденского окру­га полковника Галаева, совершил налет на Грозненский вокзал, умыкнув из кассы 18 тысяч рублей, остановил со своей бандой пассажирский поезд и расстрелял 17 ехавших в нем русских офи­церов с семьями. Особенно красочно расписывалось нападение отряда Зелимхана на Кизляр (позже Радуев повторит его «под­виг»), где он ограбил банк. Все это, естественно, выдавалось че­ченскими пропагандистами за решительную борьбу с проклятым царизмом.

Со стороны Чечено-Ингушетия тогда не выглядела мятежным регионом. Но внутри стояла предгрозовая духота — русские се­мьи стали покидать республику.

Водин из приездов в Грозный я не нашел на прежнем месте памятник генералу Ермолову— его задвинули в грязную нишу и обмотали колючей проволокой. Зато при въезде в ущелья стоял во всей красоте в гипсе и бронзе абрек Зелимхан — в бурке, па­пахе, держа под уздцы вороного коня.

А экономика автономной республики едва волочила ноги. Первым секретарем Чечено-Ингушского обкома КПСС прислали из Куйбышева Владимира Фотеева. Энергичный, умный человек, он был стреножен указанием центра: «Нам не важны показате­ли — нам нужна тишина в республике».

— О какой эффективности вы говорите? — морщился Фотеев от моих неуместных вопросов. — Все тейпы требуют себе руково­дящие должности. Чтобы всех ублажить, приходится дробить сов­хозы и предприятия, создавать новые начальственные посты.

В обкоме я встретил и Доку Завгаева — он был тогда уже вто­рым секретарем обкома КПСС и отвечал как раз за идеологию. Прикидываясь несведущим, я спросил его:

— А что это у вас за джигит с конем у каждого въезда в уще­лье?

— Ну, не у каждого, а кое-где стоит, — уточнил Доку Гапурович. — Это наш национальный герой Зелимхан.

— Тот, что промышлял грабежами?

— Да, тот. У каждого народа свои герои, — философски про­изнес Завгаев.

(Летом 1989 года, на волне горбачевской раздачи страны на­циональным баронам, «философ» станет первым секретарем это­го обкома КПСС — начнется бурное вытеснение с руководящих постов нечеченских кадров и насаждение примитивизированного ислама. Главный коммунист Вайнахии ковал, пока горячо: за два года — до сентябрьских событий 91-го — в республике вме­сто школ построили 200 мечетей, открыли исламские университе­ты в Курчалое и Назрани. Осенью 90-го Верховный Совет Чечено-Ингушетии под предводительством Завгаева принял Декларацию о ее государственном суверенитете и пригрозил подписать Союз­ный договор с другими республиками СССР, т.е. остаться в соста­ве Советского Союза, только после «возврата отторгнутых терри­торий Ингушетии».

Первый секретарь пытался усидеть на двух стульях — ком­мунизме и вульгарном исламе. Но шмякнулся между ними. Позже, после провала Завгаевым всех чеченских миссий Ельцин назна­чит его Чрезвычайным и Полномочным послом России в Танза­нии, а Путин сделает замом министра иностранных дел РФ — не по каким-нибудь второстепенным вопросам, а по финансовым. Бнай Брит не позволяет вассалам разбрасываться полезными для Суперордена кадрами).

Кажется, перенасытил я себя удовольствием слушать по утрам кантату о Зелимхане. Теперь трудно спуститься с ее высокого слога. Так вот «когда над горами сгущался туман», тогда и готовилась поч­ва под такое событие, как явление Дудаева Джохара народу.



Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 1 comment