shemberlen (shemberlen) wrote,
shemberlen
shemberlen

Вот, что нам русским готовит хазарин Хлопонин!


(Из книги Михаила Полторанина)


Глава V ВОРУЙ-СТРАНА, или ЧЕЧЕНИЗАЦИЯ РОССИИ

 

1

В этих записках не могу не сказать о моих встречах с Джо­харом Дудаевым. И о роли троицы— Ельцин, Хасбулатов, Гай­дар — в выпестовывании враждебного России режима на Кавка­зе. Как получилось, что не вайнахский адат уступил в нашей стра­не место законам цивилизации, а страна взяла за правило жизни на всей территории самые дикие нормы адата? Но сначала поде­люсь своими долгими наблюдениями за чеченцами — их нрава­ми, их отношением к морали и людям.

Впервые я увидел чеченцев весной 1944 года. Мы жили в Вос­точно-Казахстанской области, куда и привезли несколько эшело­нов депортированных вайнахов. Я был еще маленький, но в дет­скую память «чечены» (так их у нас называли) врезались своим необычным видом: все поголовно в галошах на толстые шерстя­ные носки, женщины закутаны в темные большие платки.

За огородами, на склонах оврагов они семьями рвали мо­лодую крапиву. На пригорках, где раньше всего сходил снег, мы тоже промышляли слизун или заячью капустку, а вот то, что мож­но есть и крапиву — не знали. Вайнахи нас этому научили.

Русские женщины — сердобольный народ. Тянули детей без мужей, погибших на фронте, но делились с чеченцами кто одеж­дой, кто хлебом, кто молоком. Так было все время, пока те строи­ли свои саманные чечен-городки, оформлялись на работу и полу­чали по квитанциям крупный рогатый скот вместо изъятого у них на Кавказе.

И в ту весну и несколько последующих лет нам с чеченцами выделяли за городом общие пашни для посадки картошки. Дели­лись и картошкой. Мы резали каждый клубень на несколько час­тей с глазками для всхожести и аккуратно укладывали в лунки, чтобы эти росточки смотрели вверх. Мне, маленькому, почти не надо было сгибаться, зато у взрослых поясницы «отваливались».

Никто не позволял себе такой роскоши — бросать в лунку целую картофелину. Время было тяжелое.

В олигархической российской печати сейчас полно публика­ций, будто чеченцев в послевоенные годы специально морили го­лодом. Из мести. Вроде бы другие народы страны особо не бед­ствовали, а их обрекали на гибель. Эта своеобразная трактовка истории очень нравится горским сепаратистам. Они ее вдалбли­вают своей молодежи, объясняя кознями русских.

Да, вайнахи прошли через голод в 1946 и 1947 годах. Но про­шла через него и вся страна — из-за засухи, из-за гибели миллио­нов земледельцев на фронтах. Старшее поколение это помнит, а тем, кто моложе, картина откроется в телеграммах послевоенной поры. Их в рассекреченных архивах тысячи.

Телеграммы шли, в основном, на имя зампредов Совмина СССР Алексея Косыгина и Лаврентия Берии.

«По неполным данным на 20 марта 1947г., — сообщал, напри­мер, председатель Костромского облсовета Куртов, — насчитыва­ется 10.000 больных дистрофией. В Полкинском районе имеется 76 смертных случаев, в Макарьевском районе 36 смертных случа­ев от истощения».

«Начиная февраля 1947 года Ульяновской области регистри­руются случаи дистрофии среди населения,— телеграфировал председатель облсовета Семикин. — На первое марта зарегист­рировано дистрофиков 8213 человек».

«Проведенным обследованием комиссией Читинского облздравотдела физического состояния шахтеров Букачач и некого рудоуправления установлено, — писал министр Востокугля Оника, — что из 2500 рабочих 36% страдает упадком сил, 55% цингой и часть рабочих дистрофией первой степени».

А министр путей сообщения СССР Ковалев недоумевал: «До 1.Х.1946 года паровозно-поездные бригады получали на путь сле­дования 300—350 грамм хлеба в сутки. В соответствии с поста­новлением Совета Министров от 27.1 Х.1946 г. выдача хлеба паровозно-поездным бригадам была прекращена».

Председатель ВЦСПС Кузнецов февральскими телеграмма­ми 47-го просил срочно выделить для голодающих детей 200.000 пайков и сообщал, кроме того, что «только на предприятиях тек­стильной промышленности выявлено свыше 50.000 остронуждающихся многодетных семей и семей военнослужащих, погибших на фронтах Отечественной войны. Все они живут впроголодь».

Авторы телеграмм требовали неотложной помощи. Из резо­люций на документах видно, как маневрировали нашими ресурсами в Совмине: там ужать, туда перебросить. А что перебрасы­вать в ограбленной войной стране?

Что-то все-таки находили. И на наш класс выделили как-то две пары валенок. Попробуй их разделить справедливо, когда кругом одни голодранцы. С нами учились чеченцы. И педсовет (а это были русские женщины) передал валенки им. Как представи­телям обиженного народа. Никто не роптал. Мы все-таки дома, го­ворили нам взрослые, а их, бедолаг, сдернули с родных мест, за­гнали черт-те куда. Люди, повидавшие многое, умели жалеть.

Но вот чеченцы обустроились. Обжились. Обвыкли на новом месте. И пошло и поехало.

Тех, кто делился с ними куском хлеба, они стали грабить и на­силовать.

Нагло действовали вайнахи. Нападали по-волчьи, стаями, приставляли к горлу ножи и отбирали деньги, одежду. Молодых женщин тащили в кусты.

По ночам они обшаривали чужие сараи и воровали коров. Знали, конечно, что наши отцы и старшие братья погибли на фронте, в домах одни вдовы с мелюзгой — кого им бояться! Ми­лиция? Она была малочисленна, к тому же собрали туда женщин и доходяг — без опыта и маломальской подготовки. А поди и най­ди в лабиринтах чечен-городков грабителей и насильников, где сплошное укрывательство и как по команде тебе отвечают одно: «Моя твоя не понимает».

Я хорошо помню то время: все разговоры взрослых были о чеченцах. Что это за народ, почему он здесь ведет себя так — сво­дит счеты с беззащитными из-за обиды на власть? За что его вы­слали с Кавказа в спешном порядке?

Люди много тогда не знали. Иначе не тратили бы столько вре­мени на разгадку вайнахской души.

Я тоже придерживаюсь мнения, что нет плохих народов. Есть плохие их представители. Но если таких представителей очень много, значит, этот народ нуждается в самоочищении. В ревизии старых обычаев и традиций на предмет соответствия их современ­ным цивилизованным нормам. Иначе он всегда будет и клят и мят.

Вот у нас, русских, невероятно много людей, лишенных чув­ства достоинства, не способных сопротивляться злу, зато готовых долго терпеть унижения и беззакония, поддакивать власти, рабо­лепствовать перед всякой мразью, вознесенной случайно наверх. Они-то и делают погоду в политической жизни. И весь народ пла­тит за них большую цену, находясь постоянно под гнетом какой-нибудь кучки оборзевших чиновников.

Все вайнахи тоже в заложниках у большинства своих пред­ставителей — башибузуков. А эти представители всегда промыш­ляли разбоем и бандитизмом. Они делали массовые набеги на села Грузии, Дагестана, Северной Осетии и Ставропольского края. Приводили оттуда скот и рабов, которых неволили в отдаленных горных аулах.

Даже в строгие времена Иосифа Сталина не прекращался разбойный промысел. В архивах сохранилось немало жалоб во­ждю всех народов от мини-вождей с Северного Кавказа. Типич­ную картину рисовал в письме Сталину от 17 августа 1937-го, например, первый секретарь Дагестанского обкома ВКП(б) Самурский: «В соседней Чечено-Ингушетии усиленно развивает­ся бандитизм... Группа бандитов в 28 человек спустилась из Чеч­ни на плоскость Хасавюртовского района с налетом, разгромила сельсовет и угнала скот».

Не случайно в дни операции «Чечевица» (с 23 февраля 1944 года) выселять вайнахов в Казахстан добровольно помогали оперативникам и грузины, и дагестанцы. Они отлавливали в горах беглецов, сдавали НКВДэшникам. Так эти джигиты достали своих соседей.

Вайнахи всегда умели пользоваться моментом. Если цен­тральная власть демонстрировала силу, башибузуки поджимали хвосты и спускались с гор сдаваться — «за прощением грехов». Амнистии тогда следовали за амнистиями (как и в наши време­на). Легализовались бандиты тысячами. Правда оружие припря­тывали в горах и, дождавшись благоприятной для себя ситуации, когда кулак неверных слабел, снова брались за разбойный про­мысел.

Подарком Аллаха вайнахи посчитали нападение на нашу страну фашистской Германии. Теперь-то руководству СССР не до них. А не им ли, казалось бы, защищать Советскую власть? Они жили богаче, чем остальные в России: налогами их не давили, за спекуляцию не преследовали, скота разрешали держать сколько хочешь.

Но воевать пришлось бы с хорошо вооруженным противни­ком. А чеченцы и ингуши привыкли нападать на безоружных лю­дей или на сторожей, оснащенных дробовиками.

За первые три года войны около 63 тысяч вайнахов дезерти­ровали из армии и уклонились от призыва, схоронившись в го­рах. Они по сути открыли второй фронт на Кавказе против на­шей страны: принимали немецких диверсантов-парашютистов и помогали им, грабили тыловые обозы, стреляли из засад в спины красноармейцев (только очень малая часть вайнахов участво­вала в боях против фашистов — их семьи, как правило, не подле­жали депортации).

Горцы думали: если победят немцы, они оценят их заслуги перед вермахтом. А если победят русские, то по своей ротозейской привычке начнут опять всех амнистировать и уговаривать жить честным трудом. Вроде бы беспроигрышная позиция!

Но, к их удивлению, команда Сталина, несмотря на тяжелые бои на фронтах, взялась за вайнахов основательно. На захвачен­ной у гитлеровцев карте Чечено-Ингушской АССР на немецком языке были отмечены пункты, куда фашисты поставили своим союзникам-вайнахам крупные партии оружия. Для повстанческой деятельности. Пещеры с оружием нашли и разорили. Было унич­тожено больше двухсот крупных банд.

А когда Красная Армия оттеснила врага, тогда и была прове­дена внезапная операция «Чечевица» — по выселению с Кавказа чеченцев и ингушей. Настолько внезапная, что горцы не успели распорядиться оставшимися у них стволами — спрятать или пус­тить в дело. Было изъято больше 20 тысяч единиц огнестрельного оружия, в том числе около пяти тысяч винтовок, а также 479 пуле­метов и автоматов. В Среднюю Азию башибузуки, откормленные на разбойных хлебах, ехали под конвоем полуголодных солдати­ков. Ехали, вытряхивая из штанов свою смелость, и не чирикали.

И вот в Восточном Казахстане вайнахи, что называется, оття­гивались на вдовах и детворе.

В конце 40-х годов в Усть-Каменогорске и Лениногорске раз­вернулось большое строительство. Начали возводить гидростан­цию на Иртыше, Ульбинский завод по обогащению урана, полиме­таллические комбинаты. Кому работать, если война выбила всех мужиков. На Украине и в российских областях вербовали лю­дей — они тысячами ехали в Восточный Казахстан. Было много фронтовиков. «Вербованным» очень не понравился вайнахский террор. Запахло грозой.

Летом 1950-го группа толстомордых чеченцев ворвалась в избушку вдовы фронтовика Паршуковой, работницы нижнего склада Лениногорского леспромхоза. Сама Паршукова была на работе, а дома находилась ее малолетняя дочь. В избушке ниче­го путного не нашли, но во дворе взяли корову и стали ее уво­дить. Сопротивляясь, девочка схватила за хвост корову, чтобы не отдать налетчикам кормилицу семьи. Они долго не могли ее отце­пить, в конце концов убили и сбросили в речку Журавлиху. Кто-то из соседей видел эту сцену. По Лениногорску покатилось чудо­вищное известие.

Детонатор сработал. Несколько сотен «вербованных» воору­жились кто вилами, кто кусками арматуры, кто аммоналом с руд­ничных участков буро-взрывных работ и пошли громить чечен­ские поселения. Погром продолжался больше суток.

Мою старшую сестру, восемнадцатилетнюю Раю, в числе про­чих комсомольских активистов отрядили в помощь милиции уве­щевать нападавших. Но куда там! «Вербованные» все жгли и кру­шили на своем, пути. Молодых комсомолок очень удивило пове­дение многих вайнахов с кинжалами на поясах: они сбежали в окрестные пихтачи, бросив семьи на произвол судьбы. Было уби­то 36 чеченцев и больше ста ранено. Остановить погром помогла подоспевшая армейская часть.

И опять проявилась сердечность русских женщин: они пря­тали чеченок с детьми у себя в погребах и на сеновалах, а неко­торых даже в холодных утробах русских печек. Иначе жертв было бы значительно больше.

Грабежи и разбои в Лениногорске прекратились.

А в Усть-Каменогорске, что в сотне километров от него, все продолжалось по-прежнему. Искрой для разлитой, как бензин, ненависти послужил случай с израненным на фронте милиционе­ром. Его обнаружили под деревянным мостом через Ульбу (в дет­стве мы с этого моста ныряли), подвешенным за ноги вниз голо­вой, с перерезанным горлом. Так чеченцы свежуют баранов. Воз­можно, кто-то хитро сработал «под горцев»

Это была середина апреля 1951 года. Только-только начал­ся ледоход, Ульба, впадая в Иртыш, уже громоздила торосы. Они вставали на дыбы и рассыпались с грохотом, сталкиваясь. И в эту бурлящую кашу, в этот ад восставшие «вербованные» погнали всю чеченскую диаспору: мужчин, детей, стариков.

Многие, спасаясь, смогли добраться до другого берега глубо­кой реки, а многие тонули подо льдинами. Сколько погибло лю­дей, не известно. Документальных данных я не нашел, а то, что ви­дел тогда своими глазами (мы жили на крутом берегу Ульбы, куда устремлялись гонимые), подсчетам не поддавалось.

Недалеко от города стояла армейская часть, прокладывав­шая железную дорогу на Зыряновск. Солдат срочно бросили на подавление бунта. Выстрелами поверх голов они остановили и рассеяли «вербованных».

В Усть-Каменогорске тогда строился крупнейший в Совет­ском Союзе свинцово-цинковый комбинат. По понедельникам в 12 часов местного времени (в 9 утра по Москве) селекторное со­вещание с руководителями стройки и министрами проводил лично Сталин. Сообщение о массовых беспорядках его вывело из себя. Такое развитие событий мешало планам Сталина, и он за­подозрил в интригах казахские власти. Потребовал немедленно принять меры. И власти с перепугу стали проводить в ударном темпе облавы на «вербованных».

Уже 3 мая 1951 года в докладной записке на имя первого сек­ретаря ЦК КП(б) Казахстана Жумабая Шаяхметова обком партии рапортовал о принятых мерах:

«Дело Мамонова и др. 38 человек деклассированных элемен­тов, обвинявшихся в организации массовых беспорядков, рас­смотрено в г. Лениногорске.

Дело Цурикова и др. 11 человек деклассированных элемен­тов, обвинявшихся также в организации массовых беспорядков, рассмотрено в г. Усть-Каменогорске.

Все они осуждены по статье 59-2 и 59-7 УК...»

Статья 59 Уголовного Кодекса, действовавшего в те годы, на­мечала кары за преступления против порядка управления, за по­громы и предусматривала длительные сроки заключения или расстрел с конфискацией «всего имущества». Информация от Ша­яхметова пошла по инстанции в Кремль.

Каким планам Сталина могли мешать события в Усть-Каме­ногорске и почему вождь заподозрил казахскую власть в двой­ной игре?


Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 0 comments